я стала немногословной. за дверью кто-то роняет ключи. не засыпая, лежу до утра в лунном свете.


музыка похожа на дождь, на пятна на шее жирафа, на то, как весла опускаются в глубь африканской реки
свита кружится в хороводах
египетские танцовщицы сошли со стен пирамид и их глаза оказались лукавыми
невесомость линий, широкие мазки. тайна живого цвета. соблазн.
каролин карлссон...
то, о чем можно станцевать, я лучше никогда не буду произносить

и тут же начинается семинар. человек сидит на стуле и не выказывает заинтересованности. возможно, он упускает что-то и здесь. возможно, и это было ложное движение. думает человек. он сегодня очень "прикольный", как говорят ему в метро. потом его зовут на "пиратов" и человек, подумав, отказывается. к нему приехала мама, он трижды плакал за день и съел зеленое яблоко, ни с кем не поделившись.
в очках, лежащих на столе, отражались: узкие, молочные окна, синие стены, портрет проницательно и гневно красивого платонова, мертвенный, с растянутым ртом, лик человека, над головой светящиеся яблоки люстры, не венец, так; брови изломаны, лицо маленькое, масочкой с обиженным выражением, скользит, искажается, исчезает.и на стенах голубеет солнечный отпечаток оконных решеток, пробегают тени чьих-то голов и плеч. также отражается:  вся комната отражается в этой вишневой, с привкусом головокружения, дымке.
"если жизнь не удастся, ее невозможно исправить, прожив заново вторично" - а. платонов написал.
пожалуйста, человек, не забудь об этом.
и проживи хотя бы один день, не притворяясь, делая все по-настоящему.
пусть потом ничего не будет.
или - что хуже - пусть даже потом ничего не изменится.

я улетала, улетала и теперь прилетела.
мой город был совсем пуст, безбрежен, улицы скатывались куда-то, и вечерний свет схватывал тонкие очертания прохожих и очертания бронзовели, замирали в янтаре; мы шли по городу, взявшись за руки, город плыл и зыбился вокруг, площади, фонтаны, скверы, ветер.
и потом свет ускользал.
бабушкин двор - дремотная праздность, липы, качели, безлюдно, как и везде. на оконной ручке в ее комнате висит лупа на веревочке, большая, и в прозрачном ее стекле виднеется дом напротив - перевернутый, растущий из этой сияющей липовой зелени, трубами вниз. ветер вытягивает из окон занавеси и окна зевают, эта лень одолевает даже воздух, шмели задумчиво повисают меж листьями черемухами и кошки перекатываются на спины, поджав свои лапы. папа находит мне в бабушкином шкафу том джека лондона, который он спрятал, когда был в десятом классе.
во время урагана, когда ветер подымает тучу пыли и катит ее на город с севера, я просыпаюсь напротив зеркала и смотрю со своей высоты на вздрагивающие, склоняющиеся строительные краны; на отломленные ветки берез; на беспомощных птиц, которых прижимает к стеклу балконных окон, а потом вновь отрывает и уносит еще выше. где-то рядом в это время проваливается крыша и бабушку, которой ушибло ноги, на руках несут в больницу неподалеку; но об этом мы узнаем только завтра, из газет. пока же, хотя здесь все неподалеку, нельзя выйти из дома; и всюду воет, захлебывается и приближается ветер.
как хорошо, что нас зовут одинаково, да? мы встречаемся на площади и по мере того, как мы проходим этот город, улицу за улицей, ведя друг друга и поворачивая без предупреждения, людей на улицах становится все меньше, закатные отблески взбираются все выше и глухие дворы деревянных домов дышат сыростью и комариными гнездами. девочка мой внутренний близнец тоже яна вдруг уводит меня в другой мир. самые густые и самые тихие слова. мы всегда свободны и мы никогда не свободны друг от друга.
город все время меняется; то, чего уже никогда не бывает видно, продолжает существовать; трещины в асфальте, из которых тянутся травы, качели там, где теперь стоянки, трамвайное кольцо, скрытое в рощице, автосалон на месте того зала с занозистым полом, где я впервые переживала унижение самого младшего и научилась делать колесо; мы делаем последний круг и я вижу то, чего нет. на вертолетной площадке, за цирком, разбит луна-парк; там в ветреный день пони бродят между каруселей и все лебеди поднялись, насколько возможно и забылись так.
я упускаю одну возможность за другой. самолет очень трясет. нас обеих по-прежнему зовут яна.

мы очень устали и не скрываем этого. охапка мокрой сирени, колеса велосипеда вязнут в песке, мальчики идут нырять на другую сторону озера и начинается дождь, трава колкая , мы делаем вид, что умеем плавать, лежа на мелководье, теплый лимонад, сидеть на лестнице на веранду, подсолнухи и желтые, тающие в ладони, сливы в саду брошенного дома бабы звезды - у двери табличка "здесь жил герой войны".
я шла к дому, воображая, как мы поедем на синай.
каким-то образом все происходит одновременно.
озеро сереет в дожде, мостки стираются и тонкие фигурки мальчиков пропадают в воде без всплеска. запертый дом посреди сада и лекция болгарского критика сегодня в три: "вы младше даже моего младшего сына, поэтому я буду считать вас всех мои дети, если вы не возражаете". белый козий сыр.
опасно доверятся фотографии - иссушается память.

мы были днем в кафе и разложили на столе фотографии, которые напечатали вчера;
тот день, когда мы впервые пошли в театр левинского - первое апреля, сырой день, римское небо, раскачивающийся бульвар и бродяги у церкви в этом переулке;
тот день, когда мы плавали все утро, а потом пили кофе - у маши на кухни тесно, светло, а по углам сумрачно;
тот день, когда мы были в доме-музее станиславского;
такие длинные, такие незабываемые;
такие яркие
мы сидели перед столом
и было так трудно понять, что все это уже пережито
и англичанин, который давал урок даме в зеленой кофте за соседним столиком, сказал - вух, посмотри, а?
ага, да, - сказала дама.

не пойду никуда завтра.
завтра никуда не пойду.
никуда не пойду завтра.

честное слово.

ни с кем сегодня не была - мы.
кофе с перцем... на солнышке... шарлотта...
день, ради которого стоит проснуться; останься, говорит тетя лена, у нас сырники есть.
во дворе школы в шведской тупике мужчина в голубой рубашке взобрался на дерево. так пусто, так тепло. ржавый, коричневый, чайный, белые прутья ограды - и солнце.
начало и конец равно бессмысленны.
la stalla - маленькая сцена в "около" - тугая, тяжелая дверь; мужчина и женщина у порога, в обнимку, раскачиваются под мотивчик из кабаре.
писать про выдуманною шарлоттой бронте ангрию. бежать. пленку напечатают во вторник... сонный чай. запах тусклой, еще полной ожидания, только очнувшейся земли. босиком.сосредоточенность.
прекрасное чувство голода. холодный рис.
"конец игры"
скоро конец игры

дни - прорыв куда-то и вместе с тем пролет
ночи - бессоница, звучное дыхание мира, теснота

боюсь возвращаться домой для очередной такой ночи
тут что-то такое собралось и никак не разветривается
сколько ни распахивай окна

и поэтому не распахивай окна
мало ли кто залетит

я хочу рассказать миллион вещей - про страшного старика, про юлю белолицую девочку и свет, про то, как посыпались наваждения, про венецию, которая становится постепенно мифической, еще про театр, про ломо-на-ленточке, про растерзанные, заполонившие квартиру юбки, про небесную деву и то, как он рыбачил, про суету девочек и то, что встреча состоялась, легкость, порыв и полет, разницу между итальянскими глаголами andare и venire, про то, как завтра две королевы-рыбки идут плавать в синей воде,
но я так быстро живу и не могу остановиться
мне не хватает бумаги, не хватает карандашей,
не хватает воздуха, чтобы как следует
не хватает фотопленки, чтобы навсегда

я стала уставать безо всякой причины
обиженный ребенок листья лопуха
сон никогда не приснится дважды
инга, перестань мне сниться, не падай никуда, не кричи
яблоки кофе гречка
неприятные срезы
любви

дневник, дорогой

мы бежали. через улицы, под бой барабанов на бульваре, от зеленого до зеленого, заливаемые ночным светом, глотающие собственный хохот, и здания нам валились навстречу. мы вышли из Театра, из которого не хочется уходить. черный бархат кулис, зеленый зал, разубранная жемчугом люстра. там сзади беседует с каким-то мужчиной сам левинский.
(только не целуй меня, пока я жую)
и спектакль начинается.
актеры рядом со своими персонажами, а иногда отходят на шаг.
все в масках, которые нет нужды одевать по-настоящему, которыми можно поменяться, потому что главное - это истории, которые они все вместе рассказывают.
актеры немолоды и красивы усталой благородной красотой.
они очень спокойны. они прислушиваются.
пустота помноженная на пустоту.
беззвучие говорит нашему слуху не меньше слова. и никогда не станет полным. скрипнет половица. пошатнется деревянный куб. едва слышно сквозняк коснется кулисы, тронет жемчужную нить медленно гаснущей люстры.
даже когда "мало что осталось рассказывать" мы все равно продолжаем ждать.
пустота как чаша с водой. которая так тиха, так неподвижна, без бликов, что становится невидимой, и замечаешь ее лишь когда чаша, столешница или земля вздрагивают она переливается через край.


теперь мы с и.м. говорим по телефону о самойлове, и о денисе, который самойлова читает, и и.м. гооврит, что денис "поцелованный", и я решаю, расстаться ли мне в пятницу со своим наваждением ради "брега утопии" или опять кинуться в "около" и пропустить все на свете.

мы были на потрясающем спектакле "нужна драматическая актриса" в "около"; а до этого в коломенском
и в одной из аллей голубой воздушный шарик, с полосками на боках, как у арбуза,
вдруг лопнул.
я сказала:
- наткнулся на ветку.
а маша сказала:
- это от воздуха.
держать его за веревочку, смотреть туда высоко высоко вверх - это было совсем детское волнение. как будто небольшая планета над головой.
мы вернулись к торговке всякой всячиной и купили у нее два последние шарика. я кружилась на поле и падала в сырую весеннюю траву. с прекрасным ощущением, что не упасть невозможно.

мне приснилось, как я любила поэта.
он чуть не разбился. я кинулась ему на шею. и обнимала. крепко. очень крепко.
он был великий, таниственный и торжественный.
были сумерки, черный лес кутался в туманы, озябшие травы под ногами, и томительная пелена надо всем; высокие люди, клекот птицы, сонные стены.
очень хотелось уйти и ничего не знать.
и я обнимала его.
молитвенно крепко.

вариации

к., дорогая
твое письмо настигло меня ровно в тот вечер, когда я возвратилась из театра, праздничная, в чайно-ромовом тумане, переполненная строчками, вся добрая и ласковая.
мы читали стихи при свечах в маленьком зале, неподалеку от сцены, где кричали
у нас все было прекрасно, с нами был денис - и больше всего, конечно, читал он;
и быть открытой и переживать это будто с последней строчкой оборвется твоя жизнь
было, знаешь, сладко;
потом метро, я слушаю свой любимую голос в плеере и закрываю глаза - мир пропадает на семьдесят процентов, остается звук - "видимость жизни - это и есть моя жизнь" - и темнота, и теплота ото всех этих стихов и улыбок, я просто проваливаюсь в космос
вагон покачивается,
ветер свистит в туннелях,
и тут
он кладет руку мне на колено,
кладет свою ладонь мне на колено,
властно. и вопросительно.
свою тяжелую ладонь.
нет, не принц.
в инвалидной коляске,
тот, кто просит милостыню,
ночью, знаешь, в вагонах метро.
он кладет свою ладонь на мое колено и мир из огромной темноты сужается в точку - там, где он ко мне прикасается.
"ноги убрала", - говорит он.
так завершается мой вечер поэзии.

в москве весна и солнце, бьющее прямо в голову, - если ты юн или влюблен или просто счастлив, то тебе от него никуда не деться, шелковистый алеющий свет на асфальте - хоть руками черпай.